Низехонько навислые над берегом вербы осыпают нас легким, как пух, инеем. Мы выносимся на речную гладь. И хотя Даша ахает, лед под нами надежен, прочен. А за корытцем по снегу, по льду пропахана чистая, зеркальная дорожка.

Мы дружно хохочем; мы, черпая голенищами валенок глубокий снег, карабкаемся по сугробам опять вверх. И снова да снова летим с горы. А когда уморились, от снежной пыли да от беготни измокли, то решили глянуть, что делается в речке под нашими дорожками. И не успели уткнуться в прозрачный лед, я тут же воскликнул:

— Рыбка!

— Золотая! — подхватила Даша.

А подо льдом в тихой воде, в такой тихой, что и темно-зеленые водоросли там почти не колышутся, — стоит, никуда не плывет в самом деле золотисто-нарядная, красноперая рыбка. Она там только щечками-жабрами едва приметно дышит, а так — будто задумалась о чем или чего-то упорно ждет.

Недвижности такой я не вытерпливаю, говорю негромко:

— Рыбка, рыбка, шевельни хвостиком…

И она хвостиком чуть-чуть поводит, а Даша изумленно уюйкает, просит рыбку сама:

— Шевельнись, пожалуйста, еще раз…

Но рыбка теперь, как подо льдом над тихими травами стояла, так по-прежнему спокойно и стоит.

Тогда вновь говорю я:

— Шевельнись, шевельнись… Неужели не слышишь?

Рыбка хвостик изгибает, оборачивается ко мне всею мордашкой, таращится на меня чуть выпуклыми, ясными глазами.

Даша хватается за мой рукав:

— Ой! Тебя-то она слушается в самом деле! Она, похоже, совсем как в той книжке про рыбака и рыбку, что мы недавно читали… Похоже, она не только красивая, золотая, а, может быть, и волшебная!

Я хотел было сказать: «Ха! Шутишь?», но Даша так и дергает, так и дергает меня за рукав: