Зима у нас давно, да все наваливались то оттепель, то ненастье.

А нынче, не успел я проснуться, бабушка говорит веселым голосом:

— В окошко глянь!

Я вскочил, глянул, а там — синева, солнце, деревья в розовом инее и по яркому снегу бежит к нашей избе Даша Сапожкова.

Я сам тут моментально повёртываюсь, натягиваю обувку, одёжку, толкаю плечом крепкую, настылую за ночь дверь. Добрая бабушка едва успевает крикнуть вослед:

— Обедать хоть приходи… Поскакал, не пивши, не евши…

А я уж стою на снегу у крыльца, там рядышком и Даша. Из-под толстой, бело заиндевелой шали у нее — только синие глазища. Она радостно ими сияет, торопливо спрашивает:

— На корытце поедем?

— На нем! Вот оно! — еще быстрей отвечаю я и вытаскиваю из-под крыльца липовое, долбленое корытце. Раньше бабушка кормила из него поросенка, да потом оно треснуло и, стянув трещину веревкой, бабушка преподнесла корытце мне: «Зимой на горке оно станет лучше всяких салазок!»

А горка у нас отличная, крутая. Это даже и не горка, а самая настоящая гора. Она ныряет сразу за деревней в луговую долину. Летом мы, ребятишки, вослед за взрослыми бегали сюда ворошить, сушить сено, плескались в здешней родниковой речке. А теперь и долина вся белым-бела, и речка там спряталась под снег, под лед. Речные излуки обозначены лишь морозно-серебристыми купами прибрежных верб.

На краю крутизны я лихо обсёдлываю корытце, кричу Даше:

— Садись и ты! Держись за меня!

Даша ничуть не пуглива, но тут сомневается:

— Вдруг в речку залетим? Вдруг лед треснет?

Я бью пяткой валенка по снегу, добиваюсь до твердой мерзлоты:

— Во! Землю заковало! А, значит, и речку… Поехали!

Дашины руки опускаются мне на плечи, она садится за моей спиной; и — ш-шых-тых-тых! — со стуком, со свистом по снеговым кочкам, по сугробам корытце несет нас под кручу, прямо в белую с белыми вербами глубину.