— Разве не спишь?

— Может, сплю, а, может, и не сплю… — бормочу недоуменно я. — Ты вот зачем с месяцем разговариваешь? Колдуешь что ли?

Бабушка торопливо усмехается:

— Что ты, что ты! Это тебе приснилось!

— Ничуть не приснилось… Я же слышал, как ты поздравляла его с Масленицей, как просила удачи на утрешние блины…

Но бабушка уходит от объяснений ловко:

— Об утрешних блинах речь утром и пойдет! А теперь еще потемки. Давай досыпай, спи!

И бабушка начинает меня ласково поглаживать ладонью; постепенно я угомоняюсь; на печке мне становится опять сонно, — я задремываю вновь.

Пробудило меня яркое утро в избе, приманчивый запах горячей стряпни. Я откинул одеяло, спрыгнул на пол. Передо мной стол, на нем белая скатерть, на скатерти на тарелке — высоченная стопа блинов.

Бабушка печку уже истопила, от хлопот она вся румяная, распаренная, при том — очень веселая. На ней праздничная в голубых горошинках кофта, она и мне говорит:

— С праздничком, милый засоня, с доброй Масленкой! Давай умывайся, наряжайся да за приятное дело принимайся!

А приятное дело — это садиться за теплые блины.

Умытый, в отглаженной рубашке, я сижу за столом напротив бабушки. Мы обмакиваем блины в густую сметану, дружно уплетаем их. Я жмурюсь от сладости, с полным ртом кое-как выговариваю:

— Ох, бабушка! Этакой вкусноты я раньше и не едал!

В словах моих правда, бабушка радостно кивает:

— Стало быть на блины у меня все ж таки — удача!

И только она про удачу сказала, так я тут ночные чудеса и вспомнил. Из-за стола выскочил, кинулся на кухню, схватил квашонку, в нее уставился, — даже наклонил к свету, к яркому окошку.

Бабушка кричит:

— Что там ищешь? Что?

Я отвечаю:

— Серебряный лучик! Лучик от месяца, с которым ты разговаривала, волшебничала! Который тебе помогал зачинать блины!