— Ну и как? Нашел? — смеется бабушка.

— Нет, не нашел… Теперь там только чистое донышко да отсвечивает из окошка, золотится солнышко.

— Вот и славно! Побежал по серебро — прибежал к золоту! — улыбчиво, лукаво по-прежнему путает меня бабушка.

И манит рукой еще ближе к окошку:

— Полно тебе ворошить ночные сны, хватит разгадывать бабушкины секреты… Лучше на улицу глянь! Смотри, широкая-то Масленица по всей по деревне покатилась! С молодым народом, с гармонью, с плясом и с твоими дружками-ребятишками… Да все торопятся на горку, все — на горку! Беги и ты не отставай. А потом зови самолучших приятелей к нам на угощение.

И тут я — на плечи пальтецо, на голову шапку! — в сенях подхватываю саночки, лечу, грохочу с крыльца на улицу.

Я мчусь по снеговой, ослепительной, тоже ярко вызолоченной мартовским солнцем дороге. В конце улицы галдят мальчишки, визжат девчонки, хохочут девушки и парни, напевно заливается, вспыхивает алыми мехами гармонь. Там идет катанье с такой крутой у нас горы, что лишь у самых смелых не замирает дух.

Вот туда, в эту общую радость я и бегу, спешу. Бегу не только, чтобы лихо, с ветерком пронестись под гору на санках, но и похвалиться дружкам, какие у моей бабушки нынче блины.

Блины поджаристые, блины — чистое объеденье! А самое главное, — затеянные на лад совсем, совсем почти волшебный. Ведь пускай мне бабушка о ночном своем чудодействе так и не призналась, но я-то все равно это видел собственными глазами!

САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ МАСЛЕНИЦЫ

Масленица в нашей деревеньке шумела уже второй день. Мы с бабушкой сидели дома за столом, за горячим самоваром, доедали разогретые на сметане, вчерашние блины. Мы их запивали чаем из синих чашек, а в окошко к нам, отражаясь от подталых, но все еще белых сугробов, так золотым потоком и врывался чистый утренний свет.