— Здесь хорошо? Тут хорошо? И здесь вот ладно?

А мне щекотно, я ногами дергаю, я хохочу:

— Да хорошо же, бабушка! Хорошо везде! Ну перестань же!

Но бабушка заставляет меня пройтись и по половицам:

— На ходу носочки не колючие, нет? А то ведь шерсть новая, еще нисколько не обтопталась…

— Обомнется! Обтопчется! — прыгаю я по половицам так, что и огонек свечи живо колышется, горит ярче. Он сияет в стекле зеркала, словно звезда небесная в чистой воде, и мне охота в глубине этой, лучистой, на себя, на радостного, поглядеть.

Бабушка мой порыв понимает по-своему:

— На скамейку, на верх встань! Вот себя там при носочках и увидишь! А свяжу шарфик — предстанешь перед зеркалом кавалером заправским.

Тут стукает дверь, от порога звонкий смех:

— Ага! Его, кавалера, мне и надо!

Это примчалась с улицы бабушкина совсем еще молоденькая дочь — Нина. Она с ходу так и обхватывает мои щеки прохладными ладонями:

— Побежали со мной, побежали! Нынче Сочельник! Будем колядовать, добрых хозяев величать — они нам дадут гостинцев!

Бабушка шутит:

— Где — дадут, а где — поддадут… Корзину, величальщики, берите поширше! А то куда гостинцы денете?

— У нас карманы глубокие! — шутит и Нина, стаскивает с печки мои теплые одёжки. Да я и сам тороплюсь. На новые носочки надеваю старые сапоги, хватаю из рук Нины пальто, шапку, кричу: «Бежим!»

И вот мы на крыльце. И ночь вокруг теперь не темно-синяя, а от снегов, от морозного, светлого месяца — будто посеребренная. В ее серебре-свете стоят на тропке около нас одногодки Нины: Дуся, Маруся да Коля Смирнов. Дуся, Маруся уставились на меня:

— Карапузика этого, Нина, зачем с собой приволокла?

А Коля Смирнов, я знаю, и Нине — друг, и мне, стало быть друг. Коля про меня говорит: